Жизнь

Воскресное чтиво: «Как я мечтал о бескорыстии», Ромен Гари

2687
Автор:
Дорогая редакция
20 мая 2012 07:00
18+
Воскресное чтиво: «Как я мечтал о бескорыстии», Ромен Гари
Ромен Гари — французский писатель, литературный мистификатор, кинорежиссёр. Дважды лауреат Гонкуровской премии. Жил и творил в XX веке.

Только безнадёжно очерствевшие люди не смогут понять, почему я в конце концов решил уйти от цивилизации и поселиться на одном из островов Тихого океана, на каком-нибудь коралловом рифе, на берегу голубой лагуны, вдали от меркантильного мира, для которого не существует ничего, кроме бешеного стремления к обогащению.

Я мечтал о бескорыстии. Я чувствовал, что мне необходимо уйти из этой атмосферы оголтелого соперничества, жажды наживы, отсутствия щепетильности, в которой всё труднее и труднее обрести душевный покой такому деликатному человеку, как я.

Да, бескорыстия мне больше всего не хватало. Все мои знакомые знают, как я ценю это качество, основное и, пожалуй, единственное, которого я требую от друзей. Я мечтал быть окружённым простыми, услужливыми людьми, неспособными на мелочные расчёты, которых я мог бы попросить оказать мне любую услугу, отвечая им искренней дружбой и не опасаясь, что корыстные соображения испортят наши отношения.

Итак, я ликвидировал все свои дела и в начале лета прибыл на Таити.

Папеэте разочаровал меня.

Город прекрасен, но повсюду видны следы цивилизации, всё имеет свою цену. С выражением «зарабатывать на жизнь» здесь сталкиваешься на каждом шагу, а я уже сказал, что именно деньги заставили меня бежать как можно дальше.

Тогда я решил поселиться на Тараторе — одном из затерянных островков архипелага Маркизских островов, выбранном наугад по карте. Пароход заходит туда всего три раза в год.

Ступив на остров, я понял, что наконец мечта моя готова осуществиться.

«Я понял намёк и торжественно обещал, что за время пребывания на Тараторе не выну из кармана ни одного су»

Тысячу раз описанная красота полинезийских пейзажей, ещё более потрясающая, когда видишь её собственными глазами, открылась мне, как только я сошёл на берег: пальмы, спускающиеся с головокружительной высоты гор к берегу, неподвижные воды лагун, защищённых коралловыми рифами, небольшая деревня, состоящая из соломенных хижин, сама лёгкость которых, казалось, свидетельствовала о беззаботном характере их обитателей, уже бежавших ко мне с распростёртыми объятиями. Я сразу понял, что приветливое, дружеское отношение может их заставить сделать всё на свете.

Меня встречало всё население: несколько сот человек, не тронутых влиянием торгашеских идей нашего капитализма и абсолютно безразличных к наживе. Я поселился в лучшей хижине деревни и окружил себя всем самым необходимым: собственным рыбаком, собственным садовником, собственным поваром, и всё это бесплатно, на основе самых простых и самых трогательных братских отношений и взаимного уважения.

Всем этим я был обязан удивительной доброте и душевной чистоте населения, а также особой благосклонности Таратонги.

Таратонга, женщина лет около пятидесяти, окружённая всеобщей любовью, была дочерью вождя, власть которого в своё время распространялась более чем на двадцать островов архипелага. Я приложил все усилия, чтобы заручиться её дружбой. Впрочем, это получилось совершенно естественно. Я рассказал ей, почему приехал на остров, рассказал, как ненавижу торгашеский дух и расчётливость, как мне необходимо найти бескорыстных, простодушных людей, без которых не может существовать человечество, и как я рад и благодарен ей, что всё это я, наконец, нашёл у ее народа. Таратонга сказала, что она прекрасно меня понимает и что у неё единственная цель в жизни — не допустить, чтобы деньги развратили душу её людей. Я понял намёк и торжественно обещал, что за время пребывания на Тараторе не выну из кармана ни одного су. Я строго выполнял столь деликатно данный мне приказ и даже спрятал все имевшиеся у меня наличные.

Так я прожил три месяца. Однажды мальчик принёс мне подарок от той, которую я мог теперь называть своим другом Таратонгой.

Это был ореховый торт, собственноручно испечённый ею для меня. Мне сразу бросилось в глаза полотно, в которое он был завёрнут, — грубая мешковина, покрытая странными красками, смутно напоминавшими что-то, но я не мог сразу сообразить, что именно.

«Цвет, рисунок и сюжет были настолько знакомы, что, несмотря на плохое состояние картины, ошибиться было невозможно»

Я более внимательно рассмотрел холст, и сердце моё бешено заколотилось.

Я вынужден был сесть. Я положил холст на колени и стал бережно его разворачивать. Это был прямоугольный кусок ткани размером 50 на 30 сантиметров; краска, покрывавшая его, вся растрескалась, а местами почти совсем стёрлась.

Какое-то время я недоверчиво рассматривал полотно.

Не могло быть никаких сомнений.

Передо мной была картина Гогена.

Я не слишком большой знаток живописи, но есть художники, которых узнают сразу, не задумываясь. Трясущимися руками я ещё раз развернул полотно и стал тщательно изучать каждую деталь. На нём были изображены часть таитянской горы и купальщицы у источника. Цвет, рисунок и сюжет были настолько знакомы, что, несмотря на плохое состояние картины, ошибиться было невозможно.

У меня сильно закололо в правом боку, там, где печень, что всегда бывает со мной, когда я очень волнуюсь.

Картина Гогена на этом затерянном острове! А Таратонга заворачивает в неё торт! Если её продать в Париже, она бы стоила пять миллионов франков. Сколько ещё полотен она пустила на обёртки и на то, чтобы затыкать дыры? Какая величайшая потеря для человечества!

Я вскочил и бросился к Таратонге, чтобы поблагодарить за торт.

Она сидела около дома, лицом к лагуне, и курила трубку. Это была полная женщина с седеющими волосами, и во всей её до пояса обнажённой фигуре было разлито величайшее достоинство.

«В течение восьми следующих дней я получил три торта, завёрнутых в три картины Гогена»

— Таратонга, я съел твой торт. Он был великолепен. Спасибо.

Таитянка, казалось, обрадовалась.

— Я тебе сделаю сегодня другой.

Я раскрыл было рот, но не сказал ничего. Надо быть тактичным. Я не имел права дать почувствовать этой величественной женщине, что она дикарка, сворачивающая пакеты из творений одного из величайших гениев мира. Сознаю, что страдаю излишней чувствительностью, но я не мог допустить, чтобы она догадалась о своём невежестве. Я промолчал, утешившись тем, что получу ещё один торт, снова завёрнутый в картину Гогена.

Дружба — это единственное, чему нет цены. Я вернулся к себе в хижину и стал ждать.

В полдень опять принесли торт, завёрнутый в другую картину Гогена. Она была в ещё худшем состоянии, чем предыдущая. Казалось, что кто-то скрёб её ножом. Я чуть не бросился к Таратонге, но сдержал себя. Нужно было действовать осторожно. Назавтра я пошёл к ней и сказал только, что я никогда в жизни не ел ничего вкуснее её торта.

Она снисходительно улыбнулась и набила трубку.

В течение восьми следующих дней я получил три торта, завёрнутых в три картины Гогена. Я переживал удивительные часы. Душа моя пела — нет других слов, чтобы описать сильное художественное волнение, овладевшее мною.

Торты продолжали приносить, но уже незавёрнутые. Я совсем потерял сон. Больше не было картин или Таратонга просто забывала завернуть торт? Я был раздосадован и даже немного возмущён. Надо признать, что, несмотря на все свои достоинства, жители Тараторы не лишены серьёзных недостатков, одним из которых является некоторое легкомыслие, никогда не позволяющее полностью на них надеяться. Я принял успокоительные пилюли и стал обдумывать, как бы деликатнее поговорить с Таратонгой, не подчёркивая её невежества. В конце концов я решил быть откровенным и направился к своему другу Таратонге.

«Господи, — подумал я, — сколько бы потеряло человечество, не окажись я здесь!»

— Таратонга, ты мне прислала несколько тортов. Они были изумительны. К тому же они были завёрнуты в расписанные красками куски мешковины, очень заинтересовавшие меня. Я люблю яркие краски. Откуда они у тебя? У тебя есть ещё?

— Ах, эти… — безразлично проронила Таратонга. — У моего дедушки их была целая куча.

— Целая куча? — пробормотал я.

— Да, они достались ему от француза, жившего на острове. Он развлекался тем, что покрывал эту рогожу красками. У меня, наверное, ещё что-нибудь осталось.

— Много? — пролепетал я.

— О! Я не знаю. Ты можешь посмотреть. Пойдём.

Она проводила меня в сарай, забитый сушёной рыбой и копрой. На полу, засыпанном песком, валялась, вероятно, дюжина картин Гогена. Все они были написаны на мешковине и очень пострадали, впрочем, некоторые из них были вполне в приличном состоянии. Я побледнел и еле держался на ногах. «Господи, — подумал я, — сколько бы потеряло человечество, не окажись я здесь!». Они стоили миллионов тридцать.

— Ты можешь их взять, если хочешь, — сказала Таратонга.

Душу мою разрывали страшные сомнения. Я знал, насколько бескорыстны эти удивительные люди, и не хотел отравлять их сознание такими понятиями, как цена и стоимость, погубившими столько райских уголков на земле. И всё же предрассудки нашей цивилизации крепко сидели во мне и не позволяли принять такой подарок, ничего не предлагая взамен. Решительно сорвав с руки отличные золотые часы, я протянул их Таратонге:

— Позволь и мне сделать тебе подарок.

— Мы не нуждаемся в них, чтобы знать время. Нам достаточно взглянуть на солнце. Тогда я принял отчаянное решение:

— Таратонга, к сожалению, я должен вернуться во Францию. Интересы всего человечества требуют этого. Пароход будет через восемь дней, и я вас покину. Я принимаю твой подарок, но при условии, что ты разрешишь мне сделать что-нибудь для тебя и твоего народа. У меня есть немного денег, совсем немного. Позволь мне их оставить, вам ведь могут понадобиться какие-нибудь инструменты и лекарства.

«Я не хотел, чтобы рука какого-нибудь промышленника коснулась моего рая. Однако хозяин отеля, где я остановился, хорошо знал остров и Таратонгу»

— Как хочешь, — равнодушно произнесла она.

Я передал ей семь тысяч франков, схватил полотна и бросился к себе. Неделя в ожидании парохода была беспокойной, я и сам не знал, чего я боялся, но мне не терпелось уехать. Некоторые поэтические натуры не могут любоваться прекрасным в одиночку, им совершенно необходимо разделить эту радость с себе подобными.

Я торопился во Францию, чтобы предложить своё сокровище торговцам картин. За него можно было получить миллионов сто. Досадно было только, что процентов тридцать-сорок полученной стоимости уйдёт в пользу государства. Так наша цивилизация вторгается в самую интимную область — область красоты.

На Таити мне пришлось пятнадцать дней ждать парохода во Францию. Я старался как можно меньше говорить о своем атолле и Таратонге. Я не хотел, чтобы рука какого-нибудь промышленника коснулась моего рая. Однако хозяин отеля, где я остановился, хорошо знал остров и Таратонгу.

— Довольно экстравагантная дамочка, — сказал он однажды вечером.

Я молчал. Я считал слово «дамочка» оскорбительным в применении к самому благородному человеку, которого я когда-либо знал.

— Она, конечно, показала вам свои картины?

Я выпрямился:

— Простите?..

— Она довольно хорошо рисует, ей-богу. Лет двадцать тому назад она провела три года в Школе декоративного искусства в Париже. Когда с появлением разных заменителей цены на копру упали, она вернулась на остров. Она удивительно имитирует Гогена. У неё постоянный контракт с Австралией, которая платит ей двадцать тысяч франков за полотно. Она живёт этим… Что с вами, мой друг? Вам нехорошо?

— Пустяки, — невнятно пробормотал я.

Не знаю, как я нашёл силы встать, подняться к себе в комнату и броситься на кровать. Я лежал в какой-то прострации, охваченный глубоким, непреодолимым чувством отвращения. Мир опять обманул меня. Самые низкие расчёты разъедают человеческие души и в крупных столицах, и на маленьких островках Тихого океана.

Воистину мне осталось только удалиться на необитаемый остров и жить одному.

Поделиться: